Дверная ручка повернулась медленно, с тихим металлическим скрипом.

Галина Ивановна даже отступила на шаг.

Но в дверях оказался не Сергей.

На пороге стоял нотариус — высокий, сухой мужчина в мокром плаще. За его спиной виднелись двое полицейских и мой отец, Степан, с той самой потёртой сумкой, в которой он когда-то передавал мне курицу.

У Галины Ивановны побелело лицо.

— Что это значит? — выдавила она.

Нотариус спокойно закрыл зонт.

— Это значит, что оформление прекращения соглашения о проживании уже началось. И ещё одно уведомление, Галина Ивановна: с этого момента вы не имеете права распоряжаться этим домом, его содержимым или имуществом внутри него.

Свекровь резко повернулась ко мне.

— Ты… ты не могла…

Я подняла взгляд с документов на её руках.

— Могла.

В этот момент со двора послышался звук машины. Потом ещё одной.

А через минуту в дом вошёл Сергей.

Он остановился на пороге гостиной, увидел кувалду, осколки витрины, лужу текилы на ковре и папку у ног своей матери.

— Что здесь происходит?

Галина Ивановна бросилась к нему.

— Твоя жена сошла с ума! Она разбила бутылку, выгнала меня из дома и принесла какие-то бумажки!

Сергей перевёл взгляд на нотариуса.

— Какие ещё бумажки?

Нотариус раскрыл папку.

— Документы на дом. Он оформлен на имя Екатерины Андреевны. Владельцем с юридической точки зрения всегда была она.

Сергей нахмурился.

— Это ошибка.

Я впервые за весь вечер усмехнулась.

— Нет, Сергей. Ошибка — это когда ты семь лет думаешь, что всё куплено твоими руками.

Он посмотрел на меня.

— Катя…

— Не надо.

Я подняла с пола мокрую от дождя курицу, которую Бакс уже не трогал, и поставила её обратно в пакет.

— Это тебе от моего отца. Он по три километра носит еду на автобусную остановку, чтобы я ела домашнее. А твоя мать называет это дрянью.

Галина Ивановна вспыхнула.

— Я не это…

— Нет, именно это.

Я повернулась к Сергею.

— Твой автомобиль оплачен с моего счёта. Твои поездки. Салоны твоей матери. Её сервиз. Её покупки. Всё, чем вы так гордились, шло с моих личных денег.

Сергей побледнел.

— Ты врёшь.

Я достала телефон и открыла банковскую выписку.

Показала ему первые строки.

Потом последние.

Потом имена получателей.

Он молчал.

Галина Ивановна уже не смотрела на бутылку. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

Нотариус сделал шаг вперёд.

— Здесь также есть ещё один пункт. Дом был куплен на средства Екатерины Андреевны и оформлен на неё по закрытому договору. Все попытки Сергея распоряжаться имуществом без её согласия юридически ничтожны.

Сергей медленно опустился на край дивана.

— Катя, давай спокойно поговорим.

Я покачала головой.

— Спокойно? Ты позволил своей матери швырнуть еду моего отца собаке. Ты смотрел, как она три года унижает меня в моём же доме. А теперь вдруг хочешь спокойно поговорить?

Он открыл рот, но я уже не слушала.

Повернулась к Галины Ивановне.

— Вы хотели знать, что стоит дешевле собачьей миски? — Я кивнула на разбитую бутылку. — Вот это. Ваше мнение. Ваш сын. И ваша власть.

Она задохнулась от злости.

— Да как ты смеешь…

— Очень просто.

Я подняла папку выше.

— Я вызываю вас покинуть дом до конца дня.

Сергей резко встал.

— Ты не можешь просто взять и выгнать мою мать!

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Могу. Потому что это мой дом. И если ты сейчас же не соберёшь вещи, нотариус передаст в полицию вторую часть документов.

— Какую ещё часть?

Степан, до этого молчавший у двери, наконец заговорил:

— Ту, где указано, что часть денег на этот дом шла не с твоих доходов, Сергей. А с компании, где ты уже три года ведёшь фиктивные расходы.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как где-то в коридоре капает вода с мокрого плаща нотариуса.

Сергей побледнел ещё сильнее.

— Кто вам это сказал?

Отец посмотрел на него спокойно.

— Твоя жена. Когда перестала молчать.

Я подняла кувалду ещё раз и поставила её у стены.

— А теперь слушайте внимательно. Я не буду ни плакать, ни умолять. Я не оставлю вам ни дом, ни деньги, ни право рассказывать соседям, будто это вы всё здесь построили.

Галина Ивановна впервые не нашлась, что сказать.

Сергей опустил голову.

А Бакс, сидевший у двери, тихо завилял хвостом, словно тоже понял: в этом доме больше никто не имеет права швырять чужую еду во двор.

Через час они собирали вещи в молчании.

Через два — полицейский стоял у калитки, проверяя список имущества.

А вечером, когда в доме наконец стало тихо, я разогрела отцовскую курицу, налила себе чай и села за стол, на котором ещё утром лежали осколки их власти.

И впервые за три года еда в моём доме пахла не унижением.

А свободой.